Обзорная кскурсия по Мюнхену
Целительница
Экскурсия в Резиденцию
Экскурсия в Немецкий музей в Мюнхене

. «Дай, жизнь, отслужить твое чудо…»

10 апреля 2012-го года Белле Ахмадулиной исполнилось бы 75 лет. Ее имя известно всем, кто хоть с какого-то бока прикоснулся к современной русской поэзии.

Вероятно, она была послана в наш несовершенный мир, чтобы придать ему больше гармонии, света и любви.

Это эссе, посвященное Белле Ахмадулиной, было начато 29 ноября 2010 года. В день ее смерти.

Такой мы ее запомнили.

Такой мы ее запомнили.

На наше подворье залетела райская птица. И вот ее больше нет…
«Девочки! Давайте встретимся после лекций, почитаем друг другу стихи…» Нам, студенткам-первокурсницам Литературного института —  18-19 лет. Мы с Ларисой Румарчук окончили школу в 1953-м, Белла Ахмадулина и Юнна Мориц – в 1954-м.
Ранняя осень. Сидим в институтском сквере, где, кроме нас, ни души. Мы – в поэтическом вакууме. Первой читает Юнна, затем очередь за Беллой. Смотрю на нее: печальные карие глаза и маленький, румяной подковкой, улыбчивый рот. И вся она какая-то ренуаровская, не худенькая, отнюдь. Какая же? Прелестная, в своем чуть избыточном телесном совершенстве. От молодости, от начавшегося расцвета, от готовности вобрать в себя всю красоту, все приманки мира, все назвать по-своему, все оживить и всем поделиться.
Евгений Евтушенко, бывший к тому времени на четвертом курсе, написал о встрече со своей судьбой в свойственной ему сугубо реалистической манере:

О, институт, спасибо, друг, тебе
За эту встречу в этом сентябре.
Хожу по коридору твоему
И не скажу ни слова никому.
Девчата наши подошли к окну,
Глядят на первокурсницу одну.
«Воображает, сморщила лицо!»
«И, – девочки, – безвкусное кольцо!»
«Бедняжка, некрасивая она…»
«Нет, ничего, но очень уж полна…»
Я улыбаюсь, прислонясь к стене.
Им не понять, как ты красива мне.

О моменте счастья, схожем с моментом истины, напишет и Белла:

Ах, Господи, как в это лето
Покой в душе моей велик.
Так  радуге избыток цвета
Желать иного не велит.
Так завершенная окружность
Сама в себе заключена,
И лишнего штриха ненужность
Ей незавидна и смешна.

И неважно, что это выжимка из лирического цикла, посвященного другому избраннику. Объекты могут меняться. У натур, одаренных свыше меры, они меняются быстро, как кадры перенасыщенного сюжетами и персонажами фильма. Но судим мы о картине суммарно: хороша или нет, выдержал герой или героиня свою роль до конца или сошел с круга. И если фильм в целом получился, лучшие кадры остаются со зрителем навсегда.
В журнале «Октябрь» вышла подборка стихов Ахмадулиной. Каким словом определила бы я их неотъемлемое свойство? Наверное, первозданность. Пришла в русскую поэзию, полную до краев кипучим лиризмом, девушка, почти девочка, и начала все открывать заново, без напряга, без тугодумия, протирая, как стеклышки очков, подслеповатые глаза современников, приглашая их вместе с ней порадоваться нескудеющему празднику жизни. «Романтик чистой воды», – говорилось о таких.
Романтик романтиком, лирик лириком, но со второй половины 1950-х годов в Белле отчетливо проступило, как кровь на бинте, гражданское начало.
1957 год. В институте объявлена дискуссия «Поэзия и общественная жизнь». Студенты сгрудились в небольшом конференц-зале. Вот из рядов вышла Белла. Вряд ли вызвалась первая, хотя по характеру могла. В памяти моей именно она – застрельщица дискуссии. Ей – двадцатый год. Наша литература, говорит она, имеет две стороны. Первая сторона – внутренняя. Тут все в порядке. Одно то, что в ней работают Ахматова, Пастернак ( называет еще несколько достойных фамилий), говорит о полном благополучии. Но есть еще внешняя сторона. И все тем же напряженным голосом она начинает ниспровергать дутые авторитеты, объяснять лжекритикам, кто заслуживат хвалы, а кто – хулы. Настоящий писатель, поэт, заключает она, это тот, кто ранен жизнью, кто пишет горькую правду, а не сладкую ложь.
Зал шумит. Чего больше в этом шуме – одобрения или несогласия – понять трудно. Но стоило слухам о дискуссии выйти за институтский порог, ко всем ее участникам были применены меры. Меня долго и нудно перевоспитывал курсовой секретарь парторганизации. Другим пришлось солонее. Беллу в тот раз не тронули. Приближался Всемирный фестиваль молодежи и студентов, и как нельзя кстати для обеспокоенных студенческой вольницей наставников оказался выезд литинститутовцев на целину.

Из Сибири Белла вернулась посвежевшая, утвердившаяся в том, что было ей свойственно изначально:

Припоминается мне снова,
Что там, среди земли и ржи,
Мне не пришлось сказать ни слова,
Ни слова маленького лжи…

Не пройдет и полутора лет, как среди темноты одних, трусости других она не позволит втянуть себя в постыдную большую ложь: публичное осуждение Бориса Пастернака. За что будет исключена из Литинститута под «благовидным» предлогом –  завалила экзамен по марксизму-ленинизму.
Десять лет пролетело. Продолжается поэтический бум начала 60-х. Белла – в авангарде. Лидирует среди женщин-поэтов. У нее новая, высокая прическа с медным отливом, рыжеватая челка, одета продуманно, чтобы не сказать – изысканно. Куда девалась юношеская пухлость?

Худенькая, летящая.

Очередной поэтический вечер. Обычно ее берегут для финала. Горы записок с вопросами, заказами, объяснениями в любви кучей громоздятся перед ней на столе. Она нисколько не пыжится, не превозносится перед коллегами. Декламирует свои стихи, закинув голову, по-лебединому выгнув шею, но все это не от гордости, а от горести, как сказано в одном ее стихотворении. Да, горесть, горечь присутствуют в ее чтении, удивляя простодушных, давая пищу для колкостей злоречивым, заражая состраданием и соучастием способных на отзывчивость.

Не плачьте обо мне – я проживу
Той грамоте наученной девчонкой,
Которая в грядущести нечеткой
Мои стихи, моей рыжея челкой,
как дура будет знать. Я проживу.

Не плачьте обо мне – я проживу
сестры помилосердней милосердной,
в военной бесшабашности предсмертной,
да под звездой моею и пресветлой
уж как-нибудь, а все ж я проживу.

…Когда Белла умерла, мне позвонила в Мюнхен из Москвы сотрудница телевизионной программы «Вести». Действительно ли я хорошо знала Ахмадулину в студенческие годы? Согласна ли дать интервью, если ко мне приедет съемочная группа?
Получив утвердительный ответ, женщина вдруг сказала:
– А вы знали, что она – номенклатурный ребенок? Отец – замминистра. Мать – переводчица в КГБ…
Ничего этого мы не знали. Не интересовались этим. Знали ее стихи. Любили их. Пронесли через всю жизнь. Я говорю о себе, но таких, как я, было предостаточно. Само это выражение «номенклатурный ребенок» звучало бы дико для наших ушей. Так звучит оно для меня и сейчас.

Из программы «Вести» ко мне не приехали. Путь далекий, результат встречи непредсказуемый. Стоит ли тратиться?…