В январе, холодном и по-настоящему зимнем, от нас ушел писатель, фотограф и человек Василий Ромодин. Он не оставил прощального письма и ушел как-то так внезапно и стремительно, что мы остались в недоумении. Вместо письма – его рассказ. Который кончается так же “сразу”, как и его жизнь.

“Мы виделись с ним последний раз тридцать лет назад – все собирались встретиться… и просто переписывались “в Контакте”.
Помню, в детстве ходили тогда и мечтали, какими станем гениальными художниками. Еще девушка Люба была в нашей компаниии – вот втроем и гуляли в Удельном парке – но только я стал рисовать, а Василий стал литератором. Он как-то тут вспомнил, что в 15 лет взял почитать книгу у меня – и что, мол, ему надо ее отдать. Но не успел… “

Анатолий Кудрявцев, друг детства

Василий Ромодин. Одно из последних фото.

Тяжелый 1932 год

Тысяча девятьсот тридцать второй год. Начало тридцать третьего. Льет дождь. Слякоть. Холодно. Промозгло. Девятый класс. В школе топили углем. Там было тепло, а я был влюблен в девушку. Лидия Баранникова. Так ее звали — Лидия Баранникова.
Как же я ее любил! Как любил! Каждый день, вечером, приносил открытку с видом картины из Третьяковской галереи. Как я ее любил! Как любил! Каждый вечер по открытке. Несколько лет. Тогда не как сейчас, печатали все новые картины. По субботам я ей дарил книгу. Каждую субботу — книгу. Так я ей подарил целое собрание Майн Рида, Жюль Верна и еще кого-то. Все в сафьяновом переплете, с золотыми буквами на обложке. Даже наша учительница говорила: «Вот дети, это будут муж и жена». Отец у нее был богатый, автомастерскую держал. Автомехаником был, тогда автомобиль был ого-го!, не то что сегодня.
Мы с ней в разных классах учились. Когда меня посылали сено убирать или помидоры собирать, она всегда отпрашивалась со мною ехать. Ее отпускали. Мы с ней рядом всегда ехали, но близости у нас не было, ни-ни. Ну ласкались, но близости не было.
Я ей говорил: «Кончим школу, поженимся!» Вот однажды провожал я ее до дома, поздно было, она на пианистку училась у одной женщины, так я через весь город ходил, встречал ее и приводил домой. Вот Лидочка встала у калитки и говорит: «Дай я тебя поцелую». Поцеловала меня в щеку и сказала, что выходит замуж, за инженера.
Я весь обомлел, смотрю отупевшим взглядом. Спрашиваю: «Как за инженера, ты что?!» Она мне: «Так мама с папой решили».
Я не стал ей ничего делать, хоть она таким невзрачным образом поступила со мною. Я ей такие последние слова сказал: «Прощай, Лида. Одно тебе пожелаю если у тебя родится дочь, то не дай Бог ей так подло поступить, а если родится сын, пусть он не влюбляется в такую, как ты». Повернулся и ушел.
Дома целые сутки не ел, не пил и не спал. Мать за доктором ходила. Ушел я из школы, поступил учеником киномеханика. Приходили они кино смотреть, Лидочка и ее будущий муж-инженер. Белесенький такой, с бородкой.
Потом я уехал к дяде в другой город. Поселился в общежитии. Там окно прямо на базар. Открыл: шум, купцы вовсю кричат. Ничего, думаю, весело будет, смотреть буду. В комнате, кроме портрета Сталина, ничего не было. Соседи дали мне раскладушку: козлы, а на них доски положены. Купил я простынку и подушку и зажил.
Вот так я возненавидел женщин и долго еще мстил им.
Потом дядя устроил меня учеником механика на секретный завод. В цех на шарах. Там, говорили, будто бы под домом шары большие положены были.
Привели меня на завод, к начальнику цеха, фамилия его Косых и вдруг мне представляют: «А это начальник смены Леонид Ильич Брежнев». И не думал я не гадал, что мы с ним чуть на скамью подсудимых вскоре сядем.
У нас в цехе комната отдыха была, а под низом два туалета. Напротив, здание начальника цеха — с большими итальянскими окнами, там же были женские душевые и раздевалка. Мы специально ходили в комнату отдыха, смотрели, как наши работницы раздеваются. Вот смотрим, одна разделась, и в душевую. Мы ждем, когда она выйдет. Час прошел, а ее все нет. Два — нет. Тут один механик, старый уже, не выдержал, говорит, пойду погляжу, вроде случилось что. Потом слышим: «Господи, убили ее». Прибегаем, она нагая лежит, мертвая, — Лидия Баранникова!
Брежнев рапорт пишет, мы убийцу ловим. Наш это, душегуб фазу на ручку кинул: ее и стукнуло. Кто-то пошутил, а мне ее нисколько не жалко. Только злость на женщин прошла.

Таскали нас… Убийцу не нашли, кто фазу кинул, неизвестно. Я никому не сказал, что знал ее. Оттуда я вскоре уехал домой. А там армия, я сам попросился. Записали в Севастополь, моряком. Я обрадовался, всю жизнь мечтал на море попасть.
Погрузили в эшелон, много нас было, аж четыре яруса. Везут, везут, все песни поют, а я вижу — уж к Таганрогу подъезжаем. Я к лейтенанту: куда едем, вроде в Севастополь собирались. Он посмотрел, посмотрел: «Надо же, Таганрог! Поворачивай эшелон!» Мне благодарность! А я всегда любил управлять и указывать верное направление. У меня с детства такой талант был.
Вот как-то надумал я встретиться с Брежневым. Думал передать ему тетрадь. Я ее 50 лет составлял. Там все недостатки, которые при Советской власти обнаружились были мною записаны. А в конце тетради я написал, как их исправить. Толстая тетрадь — сорок восемь страниц. Вся мелким почерком исписана. А тут жизнь, чем дальше, тем душнее. Злость разбирает, мать их! На войне, врать не буду, своими руками убил двадцать два немца и одну татарку, как предательницу. В районе Ялты татарка эта жила. Я приказал забросать этот дом гранатами. Забросала моя команда — одни девки. Я ведь командир связисток был, тридцать их у меня было, будь они прокляты. А теперь что? Забыли нас, потешились тут недавно, часы подарили, барахло сплавили, и все! Встречаю тут иногда приятеля, Героя Советского Союза, он меня спрашивает: «Ну, что, Саша, как?» Я в ответ только рукой машу. Герой-то, друг мой, мне отвечает: «Санька, крепись, крепись!» Вот я отправился в Столицу. А кто у меня там из знакомых есть? Только товарищ Леонид Ильич Брежнев. Собрался. Тетрадь в чемодан положил. И поехал.
В поезде рассказал зачем в Москву еду. Тетрадь показал. Нас четверо ехало. В очках, тетка в платке, бабуля и я. Тот, что в очках с верхней полки сказал, что я дурак, куды суешься с куриной моськой. Так он сам — все, что в окно видел, то все ругал. Тетка все просила рассказать, что у них все коровы в колхозе перемерли от голода. Бабуля все вздыхала, на меня глядела, огурцами со своего огорода угощала.
Я им говорю, что ничего я не боюсь, ничего. Я ведь и со Сталиным говорил, не испугался.
Помню, война кончилась, ну и давай всех демобилизовывать. Нас только и осталось мичманов семьдесят. Тут как раз Сталин приезжал и выступал. Мы в зале сидели. Много народу было. Ну, я встаю и спрашиваю и спрашиваю: «Можно ли товарищу Сталину вопрос?» А сам ни жив, не мертв. Тот что-то спросил у адмирала Кузнецова, подумал, потом улыбнулся и разрешил. «Почему, — спрашиваю, — а нас всего семьдесят мичманов осталось?» «А ну, — говорит товарищ Сталин, — встаньте мичмана.» Мы от страха ни живы ни мертвы. Поднялись. «Вы, товарищи мичмана, одеты и обуты. Государство вам деньги платит. Что вам еще нужно? Никто вас не тронет!» Произнес он это и о другом заговорил. Мы сели.
Вот человек был! Хрущев пришел, обосрал Иосифа Виссарионовича и уволил всех, у кого срок вышел. Да еще приказ выпустил, чтоб фотографии и документы все в контрразведку сдали. Я свои альбомы с Ялтинской конференции все сжег. Думаю, ну их нести туда, затаскают. Боялся Хрущев документов, что при Сталине армия жила не то, что при нем. Вот такое говно он был!
Потом я залез к себе наверх, спать лег. Утром рано приехал. В Москве облака, дождь, ветер. Остановиться в Москве негде, так я сразу в Кремль пошел. По дороге в магазин зашел. Кефир купил, хлеба. Поел. К полудню был на месте.
Зашел в каптерку центрального органа. Кругом мрамор, золото, серебро. Я паспорт показал, орденскую книжку, билет военный. Сказал, что мне нужно с Леонидом Ильичем Брежневым встретиться. Ничего вежливо разговаривали. А зачем спрашивают. Я про тетрадь ничего не сказал. Говорю, вы передайте ему, что это я мичман Селитра, насчет Лидии Баранниковой которую убило в 1932 году током, и мы с Леонидом Брежневым оба под следствием были. Убийцу не нашли. Я загадку разгадал. Знаю кто злодей. Надо теперь и Леониду Ильичу об этом на старости лет знать.
Они начали переглядываться. Хмурились. Думали. Звонили. Потом уходили-приходили. Потом кто-то пришел. Пришел в штатском с бледными глазам. Молча меня разглядел, и ушел. Потом в генеральских лапмпасах с красным лицом. Попросил рассказать все. Еще пришли.. Еще раз все рассказал. Канитель большая была. Ну, у них такое амплуа. Генерал и повел меня повели по коридорам. Ковры. Тишина. Только вдалеке вроде чую телетайпы стучат. Целый час шли. Провели к нему в кабинет через двери, которые два красноармейца еле-еле открыли. Я вошел. Вокруг дуб, мрамор, золото, бронза, бархат, серебро, полированный стол. Окно громадное. Из него вид красивый. Река, небо, церкви, дома.
А где Брежнев? Не вижу. А вот он! В большом кресле сидит. Упитанный. Глаза закрыты, вроде спит. Генерал оробевшим голосом тихо сказал: «Леонид Ильич, Леонид Ильич, привели…» А мне грозно генерал так прошипел: у тебя три минуты, и чтобы без фокусов, а то кишки сам тебе выгрызу.
Генерал тихо за моей спиной стоит. Брежнев глаза открыл. С минуту молчал. Только часы тикают в разных углах: на столе в форме штурвала, напольные в углу.
Вдруг Брежнев говорит: «Ну, мичман. Тебе квартира нужна? Машина? Дача? Дочку в институт устроить? Или секретаря получить хочешь?»
Я ему: «Леонид Ильич Лидию Баранникову помните? На заводе ее током убило. Вы за нею ухаживали…» Брежнев мне: «Так мы работали вместе. Так хочешь директором этого завода? Или на весь район посажу…» Я ему: «Леонид Ильич я знаю, кто и за что Лидочку убил!» Брежнев мне: «Что тебе, мичман все мало. Хочешь генеральские погоны. Только в отставке будешь». Я ему: «Леонид Ильич. Я у вас в цехе работал учеником механика. Я вам еще флягу точил». А Брежнев мне: «Ладно. Я устал. Получай орден».
Тут меня генерал за плечи схватил. И давай трясти. Кричит: «Вставай! Приехали! Москва!» Я глаза открыл, присмотрелся, понял, что на верхней полке в поезде лежу. Люди все уже собрались. Чемоданы в руках.
В Москве облака, дождь, ветер. Я сразу в Кремль пошел. По дороге в магазин зашел. Водки чекушку купил. Закуски. В пивной выпил, закусил. К полудню был на месте.
Стою я на площади у Мавзолея. И чудиться мне, что из окошечка на меня Брежнев смотрит, и смеется… Стены Кремля высоченные. На меня прямо падают. Подошел ко мне милиционер. Козырнул, фамилию свою назвал и вежливо говорит: “Ты чего здесь топчешься. Проваливай подобру-поздорову!” Я и пошел, долго шел, тут река на пути оказалась.
Достал я свою тетрадь и в воду бросил.

In My World

0

Tweet