Обзорная кскурсия по Мюнхену
Целительница
Экскурсия в Резиденцию
Экскурсия в Немецкий музей в Мюнхене

. Лилия Ильг. Сухарики для любимой

Много лет назад я услышала эту историю, и она запала мне в душу. Была я тогда молодой девушкой, все мы тогда думали о любви. Я не стала исключением и порой тоже обращала внимание на молодых людей. Сидим мы как-то с подружкой и обсуждаем наши амурные дела, А в другой комнате сидела её мать и что-то  шила на швейной  машинке. Мы даже не заметили, что стрекот швейной машинки прекратился. И так же громко обсуждали, кто любит нас и кого любим мы.

– Какие вы еще глупые девочки,  простое увлечение принимаете за любовь. Любовь – это такое чувство, от которого и петь, и плакать хочется, – сказала Надежда Петровна, стоя у двери в нашу комнату.

– Мама, ну откуда ты знаешь, какая бывает любовь? – сердито поджав губы, спросила Людмила, моя лучшая подруга, дочь Надежды Петровны.

– Да оттуда, доченька, что мне посчастливилось  встретить настоящую любовь, твоего отца. И мы с ним прожили душа в душу двадцать шесть лет, до самой его смерти, – ответила Надежда Петровна.

Несколько лет назад отец Людмилы трагически погиб, и её мать одна поднимала четырех детей. Вернее, трех дочерей  – двух студенток и одну школьницу. Старший брат Людмилы – Владимир – был офицером, и после окончания военного училища он служил в маленьком гарнизоне, в какой-то глухомани, и я тайно вздыхала о нем.

Надежда Петровна работала врачом, а также обшивала всю семью и знакомых. Я её немного побаивалась. И вдруг эта постоянно занятая, строгая женщина решила поговорить с нами. Да еще и на тему любви.

– Доченька, принеси мне черный редикюль, – попросила Надежда Петровна дочь.

Людмила стрелой понеслась в спальню  за сумочкой, которую мать запрещала трогать детям.

– Вот сумочка, мама.

С этими словами девушка благоговейно протянула матери редикюль. И мы, сев поближе , приготовились услышать рассказ Надежды Петровны.

Надежда Петровна достала из сумочки пачку писем, перевязанных розовой  выцветшей ленточкой, много коробочек и несколько фотографий.

На одной фотографии стояли четыре девушки в нарядных платьях, видно было, что они счастливы. Надежда Петровна взяла фото и долго смотрела на него.

– Это я с подружками после выпускного бала. Мы еще не знаем, что в эту ночь началась война, – сказала женщина.

На следующей фотографии эти же девушки, но уже в пальто и хмурые.

– Это мы на первом курсе медицинского института. Мы все ходили в военкомат, просились на фронт, но военком выгнал нас, – продолжила рассказ Надежда Петровна.

На следующем  фото – две девушки в военной форме, а Надежда Петровна и девушка рядом с ней – в гражданской одежде.

– Это Зина и Катя, они были на год старше нас с Марией и добились отправки на фронт санитарками. Больше мы не виделись. Зина погибла под Ленинградом в сорок третьем году, а Катюша в Польше в сорок четвертом.

На следующей фотографии Надежда Петровна была в военной форме и стояла на фото  вдвоем с Марией.

– Летом сорок четвертого  я, окончив ускоренный курс мединститута, ушла на фронт. Мария осталась учиться дальше. Потери на фронте были большие, и нас, молодых врачей, бросали в самое пекло. Я попала на Ленинградский фронт. После гибели подруг я ушла в себя и на ухаживания молодых людей не отвечала.  Я считала, что здоровые парни не должны сидеть на броне в тылу, а должны идти на фронт. А уж тем более, какие могут быть ухаживания, если идет война. Молодые люди – максималисты. Я даже не поняла свою подругу Марию, которая влюбилась и вышла замуж за нашего однокурсника,  белобилетника Сашку Коломийцева.

Я попала в лазарет и работала там по нескольку смен, пока начальник  лазарета Нина Григорьевна Лепсверидзе не прогоняла меня спать, крича при этом: «Тебе еще надо замуж выйти и детей рожать». Я доходила до кровати и, коснувшись подушки, тут же засыпала. Если не было наплыва раненых, я спала по пять, а то и шесть часов. Открыв глаза, я чувствовала себя отдохнувшей и бодрой.

Помню, в тот день я не захотела спать и вышла на поляну. Кругом стояла тишина, было тепло, в траве стрекотал кузнечик. Только  покореженная снарядом березка да вырытые траншеи напоминали о том, что здесь шли бои. Возле березки была нетронутая лужайка, и я,  сняв гимнастерку, прилегла на мягкую траву и задремала.  Мне показалась, что по моей шее и щеке ползет муха, и я в полудреме пыталась отогнать её. Но назойливая муха не отставала. Я открыла глаза и увидела молодого офицера в звании лейтенанта, он сидел на березе и водил по моему лицу травинкой.

– Вы так красиво спали. Жаль, что я не художник, а то бы нарисовал вас, – проговорил молодой человек и добавил:

– Я все гадал, какого цвета ваши глаза, и почему-то думал, что они синие, как небо над нами. Я рад, что не ошибся.

Парень улыбнулся, и мне показалось, что вокруг стало светлее. У меня заложило уши, и я поняла, что не хочу, чтобы он уходил. В это время подул ветерок, и я с ужасом увидела, что сижу перед незнакомым  мужчиной в одной майке. От смущения я покраснела и быстро надела гимнастерку.

– Ребята на батарее говорили, что у нас новая красивая  докторша, я думал, они привирают, а теперь вижу, что нет. А меня Иваном  зовут, – протягивая руку, проговорил парень, резко меняя тему.

– Младший лейтенант медицинской службы Павлова Надежда Петровна, – официально представилась  я.

– Это хорошо, что Надежда. Вы мне понравились, Надежда, и когда закончится война, я хочу, чтобы вы вышли за меня замуж, – смеясь, сказал молодой человек.

Я растерялась, так как не могла понять, шутит он или нет. Я хотела  обидеться на него, но мне было с ним хорошо.

– Вы извините,  я бегу к командиру батареи, вот хотел здесь срезать, чтобы быстрее  попасть в штаб, и наоборот – опоздал, – убегая, прокричал Иван.

– Это была первая встреча с твоим отцом, Людмила, – проговорила Надежда Петровна.

Я всмотрелась в лицо женщины и увидела перед собой не пятидесятилетнюю женщину, придавленную заботами и работой, а молодую влюбленную девушку. Синие глаза Надежды Петровны сияли, как звезды, по щекам разлился румянец. Её темно-русые волосы,  посеребренные на висках, были заплетены в косу и уложены короной на голове.  Оказывается, она совсем не сердитая, да к тому же просто красавица.

Оказалось, что один солдат из оружейного расчета Ивана встречался с санитарочкой из нашего лазарета. Приходя на свидания, он всегда передавал мне приветы от своего командира. Да и Ванечка при любой возможности старался появиться в лазарете.  Он всегда приносил нам что-нибудь вкусное. Даже Нина Григорьевна, на корню пресекающая все любовные романы, благосклонно относилась к  визитам Ивана и старалась дать нам немного времени побыть вдвоем.  Тогда мы уходили на нашу лужайку и сидели на березке, взявшись за руки.

У нас была чистая любовь, и ни один острослов на батарее не говорил плохого в наш адрес. Однажды Иван спросил, что я люблю  есть, я сказала, что очень люблю  сухарики.

Через неделю Иван принес нам в лазарет много сухариков. Так продолжалось с месяц. Потом командир батареи  зашел за чем-то в блиндаж, где жил расчет Ивана,  и оказалось, что твой отец на самом видном месте повесил кальсоны, завязав штанины их тесемками, и ребята в них сушили сухарики для нас. Рассерженный командир спросил,  кто это безобразие повесил посреди блиндажа. Все в один голос ответили, что их командир сушит сухарики для своей докторши.

Когда я узнала, как Иван сушит сухари, я попеняла ему за это, на что он ответил:

– Это новые кальсоны , я их ни разу не надевал. А на то, что мужики гогочут, не обращай внимания, им бы, бугаям, только повод  дать посмеяться. Совсем не умеют ценить прекрасное.

К нам в лазарет долго приходили зеваки из других батарей, чтобы посмотреть на докторшу, для которой сухари в кальсонах сушили. Но я поняла, что люблю своего Ванечку, да и шутки были добрыми.

Мы с твоим отцом прошли до Польши,  и затем, когда нашу дивизию после войны вывели в Советский Союз, мы с ним пошли в ЗАГС и расписались. И до самой его смерти не расставались. Твой отец очень любил меня и сделал счастливой.  Вот эти награды твоего отца и мои.  После войны  я восстановилась в институте и закончила его, отец  остался  служить в армии. И ты, доченька, знаешь, сколько мы поменяли гарнизонов. Но я была самой счастливой женщиной в мире. Мы пережили такую войну и остались живы, у нас родилось четверо чудесных детей. И твой отец всегда сушил для меня сухарики, правда, уже на подоконнике.